Набоков: человек, который писал шедевры на двух языках и жаловался, что пишет плохо

Есть писатели, которые хорошо знают иностранный язык. Есть те, кто на нем даже пишут. А есть Владимир Набоков, который умудрился стать классиком сразу двух национальных литератур, причем в обеих его считают одним из величайших стилистов столетия. Попробуйте повторить.

Когда речь заходит о билингвизме в литературе, обычно вспоминают Джозефа Конрада, поляка, который писал по-английски. Или Сэмюэля Беккета, ирландца, переключившегося на французский. Набоков терпеть не мог сравнений с Конрадом и однажды написал критику Эдмунду Уилсону: "Я слишком стар, чтобы меняться конрадикально" ("I am too old to change Conradically"). Джон Апдайк позже назвал эту фразу "шуткой гения". И был прав. В одном каламбуре Набоков продемонстрировал то, что Конрад не мог бы сделать при всем желании: он играл с английским языком, как виртуоз, одновременно подчеркивая свое превосходство над ним.

Но обо всем по порядку.

Мальчик, который научился читать по-английски раньше, чем по-русски

Владимир Набоков родился в 1899 году в Петербурге, в семье настолько аристократической, что слово "привилегированный" кажется бледным. Его отец, Владимир Дмитриевич, был видным юристом и политиком, президентом русской секции Международной криминологической ассоциации, и на конференциях в Голландии забавлялся тем, что устно переводил выступления с русского и английского на немецкий и французский, и наоборот. Мать, Елена Ивановна, была заядлой англофилкой. В доме на Большой Морской улице говорили на трех языках, и это считалось нормой.

Сам Набоков позже описывал себя как "совершенно нормального трилингвального ребенка в семье с большой библиотекой". Скромность, конечно, сомнительная. К пятнадцати годам он прочитал всего Шекспира по-английски, всего Флобера по-французски и всего Толстого по-русски. Пятнадцать лет. Кто-то в этом возрасте еще не определился с любимым блюдом.

Первой гувернанткой маленького Владимира была англичанка мисс Клейтон. Именно она научила его читать и писать. По-английски. К досаде отца-патриота, мальчик освоил английскую грамоту раньше русской. Потом пришли другие британские гувернантки, французские бонны и русские домашние учителя. Языки не учились последовательно, как в школе (к слову, о том, как учили языки в совсем давние времена, можно прочитать на https://www.lingochunga.ru/blog/kak-uchili-yazyki-v-drevnosti). Они существовали одновременно, переплетались, конкурировали, и каждый из них был привязан к определенным людям, книгам, ощущениям.

Цвет букв и устройство набоковского мозга

Тут нужно упомянуть одну особенность. Набоков был синестетом. Он буквально видел буквы в цвете. Не метафорически, не "поэтически" видел. Нейрологически. Когда он произносил букву или представлял ее форму, перед его мысленным взором вспыхивал определенный оттенок.

В автобиографии "Память, говори" он описал это с фирменной точностью: английская долгая "a" виделась ему цветом выветренного дерева, а французская "a" вызывала ассоциацию с полированным черным деревом. Буква "x" была стальной, "z" напоминала грозовую тучу, а "k" отливала черникой. Русские буквы тоже имели свои цвета, но, как правило, более тусклые по сравнению с латинскими аналогами, передающими тот же звук.

Когда маленькому Набокову было семь лет, он строил башню из разноцветных кубиков с буквами и заявил матери, что цвета "все неправильные". Мать не удивилась. У нее была та же особенность. Позже выяснилось, что синестезия передалась и сыну Набокова Дмитрию. Три поколения семьи, которая видела алфавит в красках.

А теперь вообразите, что происходило в голове человека, который оперировал тремя алфавитами, каждый из которых переливался собственной палитрой. Русское слово звучало не так, как его английский эквивалент, не только фонетически, но и визуально, хроматически. Это не просто билингвизм. Это существование сразу в нескольких сенсорных мирах. Кстати, о том, как именно устроена связь между языком и мышлением, увлекательно размышлял лингвист Ноам Хомский и его концепция универсальной грамматики (подробнее: https://www.lingochunga.ru/blog/noam-chomsky-lingvist-universalnaya-grammatika).

Русский период: девять романов и литературное изгнание

После революции 1917 года семья Набоковых покинула Россию. Через Крым, Грецию, Англию. В Англии Владимир поступил в Тринити-колледж Кембриджа, где изучал зоологию, а затем переключился на славянские и романские языки. Именно в Кембридже он принял решение стать русским писателем. Парадокс: сидя в городе, пропитанном английской поэзией Руперта Брука и Альфреда Хаусмана, он сознательно выбрал русский.

Набоков позже признавался, что его страх потерять или "испортить" русский язык под влиянием чужих языков стал почти болезненным. Английская и французская литература были частью его повседневной жизни, их ритмы, по воспоминаниям биографов, незаметно просачивались в его русские стихи. Но он сопротивлялся. Русский был тем единственным, что он вывез из России.

Уже в 1922 году, в возрасте двадцати трех лет, Набоков совершил нечто поразительное. Берлинское русское издательство заказало ему перевод "Алисы в Стране чудес" Льюиса Кэрролла на русский язык. Результат, опубликованный под названием "Аня в Стране чудес", до сих пор считается одним из лучших переводов Кэрролла на какой-либо язык вообще. Набоков не просто перевел текст. Он полностью русифицировал его: Алиса стала Аней, английские каламбуры заменились русскими, пародии на викторианские стишки превратились в пародии на русскую детскую поэзию. Двадцать три года, первая серьезная публикация, и сразу мастерский перевод одной из самых непереводимых книг в мировой литературе. О том, насколько непростым бывает перевод даже одних только названий произведений, есть увлекательный материал на https://www.lingochunga.ru/blog/tonkosti-perevoda-nazvanii-knig.

Следующие восемнадцать лет Набоков жил в Берлине и Париже, публикуясь под псевдонимом В. Сирин. Он написал девять романов по-русски: "Машенька", "Защита Лужина", "Приглашение на казнь", "Дар" и другие. Зарабатывал уроками тенниса, бокса, английского и французского. Составлял кроссворды для русскоязычных газет, и, по одной из версий, был одним из первых, кто вообще создавал кроссворды на русском языке. Денег, мягко говоря, было немного. Все его русские романы выходили микроскопическими тиражами в эмигрантских издательствах Берлина и Парижа. Ни один из них при жизни автора не принес ему больше нескольких сотен долларов.

И вот что поразительно: уже тогда, среди эмигрантских критиков, находились те, кто упрекал Набокова в "нерусскости". Его проза казалась слишком выверенной, слишком архитектурной, слишком "иностранной" по своей структуре. Что, собственно, было правдой в том смысле, что его мышление было трилингвальным. Он не мог писать по-русски так, словно ни французского, ни английского не существовало. Его русский был русским человека, который одновременно думал на трех языках.

Перелом: из русского писателя в американского

В 1940 году, когда Германия подминала под себя Европу, семья Набоковых (Владимир, его жена Вера и шестилетний сын Дмитрий) покинула Францию на одном из последних кораблей, отплывших из Шербура до нацистской оккупации. С собой у Набокова была рукопись "Истинной жизни Себастьяна Найта", его первого романа на английском языке, написанного в 1938 году в Париже.

Перед этим он попробовал писать по-французски. Получился рассказ "Мадемуазель О" о швейцарской гувернантке из детства. Позже Набоков перевел этот рассказ на английский и включил в свою автобиографию. Но французский как язык литературного творчества не задержался. Набоков двигался к английскому.

В Нью-Йорке сорокалетнего писателя никто не ждал. Русскоязычная аудитория, и без того крошечная, была окончательно рассеяна войной. Его книги оставались запрещены в СССР. Вопрос стоял ребром: для кого писать? Набоков сделал выбор, который он сам впоследствии описывал как мучительный. Он отказался от русского в пользу английского.

"Моя личная трагедия, которая не может и не должна никого касаться, состоит в том, что мне пришлось оставить мой природный язык, мой ничем не стесненный, богатый, бесконечно послушный русский язык ради второсортного варианта английского." Так он написал в послесловии к "Лолите".

Второсортный вариант английского. Тот самый, на котором была написана "Лолита". Тот самый, который критик Майкл Шейбон назвал сочетанием "щемящего лиризма с бесстрастной точностью, которое передает каждую человеческую эмоцию во всей ее интенсивности, но без единого грамма приторности". Второсортный.

Набоков, конечно, лукавил. Или не лукавил. Или лукавил наполовину. В письме Эдмунду Уилсону он был честнее: "Конрад умел обращаться с готовым английским лучше, чем я; но я лучше знаю другой английский. Он никогда не опускается до глубин моих солецизмов, но и не поднимается на мои словесные вершины." Это невероятно точная самооценка. Набоков действительно допускал в английском ошибки, которые носитель языка не допустил бы. Но носитель языка не написал бы фразу "Lolita, light of my life, fire of my loins" (к слову, о знаменитых английских цитатах, вошедших в историю: https://www.lingochunga.ru/blog/samye-izvestnye-citaty-na-angliiskom).

Американская жизнь: подслушивая слэнг в автобусах

С 1941 по 1959 год Набоков преподавал в американских университетах: сначала в Уэлсли, затем в Корнелле. Среди его студентов в Корнелле была будущий судья Верховного суда США Рут Бейдер Гинзбург, которая позже назвала его одним из главных влияний на свое становление как писателя.

Набоков не водил машину. Но он ездил на городских автобусах и подслушивал разговоры подростков, впитывая американский слэнг. Для человека, который всю жизнь вслушивался в языки, это было естественным упражнением. Язык для него был живым организмом, и он изучал его повадки, как энтомолог изучает бабочек (а бабочек он тоже изучал профессионально, опубликовав восемнадцать научных статей по лепидоптерологии).

Именно в этот период появились произведения, которые сделали его мировым классиком: "Bend Sinister" (1947), "Лолита" (1955), "Пнин" (1957), "Бледный огонь" (1962). Все на английском. Все признаны шедеврами. "Лолита", отвергнутая несколькими американскими издательствами, была впервые опубликована во Франции в 1955 году, а после американского издания в 1958-м разошлась стотысячным тиражом за первые две недели.

Параллельно Набоков занимался переводами. Он перевел на английский "Героя нашего времени" Лермонтова, "Слово о полку Игореве" и, что стало самым масштабным его переводческим проектом, "Евгения Онегина" Пушкина. Перевод Онегина занял несколько лет и вышел в 1964 году в четырех томах: один том перевода и три тома комментариев. Перевод был подчеркнуто дословным, прозаическим, без каких-либо попыток сохранить стихотворную форму. Набоков считал, что переводчик не имеет права привносить в текст собственную "красоту" за счет точности. Это вызвало яростную полемику с Уилсоном, которая фактически уничтожила их дружбу.

Забавно, что молодой Набоков в переводе "Алисы" поступал ровно наоборот: брал исходный текст и переделывал его до неузнаваемости ради адаптации к новой культуре. За тридцать лет его философия перевода совершила полный разворот на сто восемьдесят градусов. Но суть осталась прежней: язык был для него не инструментом, а средой обитания.

Автобиография на трех языках: "дьявольское задание"

Отдельная история, заслуживающая внимания, связана с набоковской автобиографией. Она существует в трех версиях, и каждая из них по-своему уникальна.

Сначала была английская версия "Conclusive Evidence" (1951). Потом, когда русскоязычное издательство попросило перевод какого-нибудь его англоязычного романа, Набоков предложил автобиографию. Перевод на русский стал не просто переводом. Переход на язык детства высвободил новые воспоминания, словно прустовская мадленка. Русская версия "Другие берега" (1954) оказалась полнее и богаче английской. Набоков добавил эпизоды, которых не было в первом варианте. Язык буквально вытащил из памяти то, что не мог достать английский.

А затем пришлось перевести все обратно на английский, включая новые дополнения, учитывая замечания сестер и кузена. Набоков назвал это "дьявольским заданием": "Это переанглизирование русской переверсии того, что было английским пересказом русских воспоминаний." Результат вышел под названием "Speak, Memory: An Autobiography Revisited" (1966). Три версии одной и той же жизни, и все три разные, потому что память работает по-разному в зависимости от языка, на котором вспоминаешь. Для всех, кто изучает иностранные языки, это важнейшее наблюдение: язык формирует не только мысль, но и саму структуру воспоминаний.

Почему Набоков уникален и что из этого следует

Можно возразить: подумаешь, богатый мальчик из аристократической семьи, с детства окруженный гувернантками и книгами. Какой тут подвиг? Подвиг в том, что знание языка и способность на нем творить на уровне национального гения находятся друг от друга на расстоянии пропасти. Миллионы людей говорят на нескольких языках. Единицы могут на каждом из них создать текст, который войдет в национальный канон. Набоков сделал это дважды.

Его русские романы (особенно "Дар") считаются вершинами русскоязычной прозы XX века. Его английские романы (особенно "Лолита" и "Бледный огонь") входят в любой серьезный список лучших произведений англоязычной литературы. Он не просто переключился с одного языка на другой. Он сумел в каждом из них достичь уровня, недоступного большинству носителей.

И при этом он всю жизнь тосковал по русскому. В стихотворении "Softest of Tongues", написанном при переходе на английский, есть строки: "But now thou too must go; just here we part, / softest of tongues, my true one, all my own... / And I am left to grope for heart and art / and start anew with clumsy tools of stone." Грубые каменные орудия. Он называл английский "грубыми каменными орудиями" и тут же создавал из них то, что остальные не могли создать из самого податливого материала.

Еще один важный аспект: Набоков не просто писал на двух языках. Он жил между ними. Его английская проза пронизана русизмами, скрытыми аллюзиями, двуязычными каламбурами. Его персонажи-русские говорят по-английски с ощутимым русским подтекстом. Роман "Ада" написан одновременно на трех языках: английском, русском и французском, и разобраться в нем без знания всех трех невозможно. Он не "переключался" между языками. Он существовал во всех сразу.

Знаменитая фраза: "Моя голова говорит по-английски, мое сердце говорит по-русски, а мое ухо говорит по-французски." Это не красивая метафора. Это диагноз. Или, если угодно, рецепт.

Что из всего этого может вынести изучающий языки

Набоковский опыт, конечно, невоспроизводим в чистом виде. Мало кто растет в трилингвальной аристократической семье с библиотекой на три языка. Но кое-что из его истории применимо к любому, кто серьезно занимается языками.

Во-первых, погружение. Набоков не "учил" английский и французский как иностранные. Он в них жил. Каждый язык был привязан к конкретным людям, книгам, ситуациям. Не абстрактная грамматика, а живая ткань повседневности. Современные методики обучения, о которых можно прочитать на https://www.lingochunga.ru/blog/effectivnye-sposoby-izucheniya-yazykov, все больше движутся в эту сторону: от зубрежки к реальному использованию.

Во-вторых, чтение. Набоков читал на всех своих языках запоем с раннего детства. Не адаптированные тексты, а оригиналы. Шекспир, Флобер, Толстой. Это формировало не просто словарный запас, а чувство языка, его ритма, его возможностей.

В-третьих (и это, пожалуй, самое ценное), Набоков показал, что переход на другой язык не означает потерю идентичности. Можно думать на нескольких языках, помнить на нескольких языках, создавать на нескольких языках и при этом оставаться собой. Более того, каждый новый язык открывает новые измерения мышления. Русское воспоминание, рассказанное по-английски, звучит иначе и содержит другие оттенки, чем то же воспоминание, рассказанное по-русски. Набоков доказал это на собственном опыте.

И наконец, его пример показывает, что перфекционизм и самокритика бывают продуктивными. Человек, написавший "Лолиту", называл свой английский "второсортным". Это не ложная скромность. Это понимание того, что мастерство не имеет потолка и что каждый язык содержит бездну, которую нельзя исчерпать до конца. Может быть, именно эта неутоленность и отличает великого писателя от просто хорошего, а серьезного полиглота от того, кто "неплохо знает языки".

Набоков умер в 1977 году в Монтре, в Швейцарии, в гостиничном номере, где он прожил с женой последние шестнадцать лет. До конца он работал над переводами собственных русских романов на английский, иногда в соавторстве с сыном. При переводе он не просто передавал смысл. Он переписывал, додумывал, менял. Каждый перевод становился новым произведением. Потому что для Набокова язык был не средством передачи информации. Язык был самой информацией. Формой и содержанием одновременно. Звуком, цветом и памятью в одной точке.