«Заводной апельсин» Энтони Берджесса: как русский язык стал тайным кодом одной из самых скандальных книг XX века

Признаюсь честно: когда я впервые открыл «Заводной апельсин» на английском, я пережил нечто близкое к когнитивному расстройству. Первые страницы читаешь и думаешь: «Ладно, это английский, но почему половина слов звучит так... знакомо?» А потом до тебя доходит. Молоко. Друг. Хорошо. Это же русские слова, только записанные латиницей и запихнутые в английские предложения. И вот тут начинается настоящее веселье.

Сегодня я хочу рассказать вам про одну из самых дерзких лингвистических авантюр в истории литературы. Про то, как британский писатель взял русский язык, перемолол его, смешал с кокни, цыганскими словечками и собственной фантазией, и создал сленг, который до сих пор сводит с ума лингвистов, переводчиков и просто читателей по всему миру.

Кто такой Энтони Берджесс и зачем ему понадобился русский

Энтони Берджесс не был каким-нибудь кабинетным теоретиком, который случайно наткнулся на русско-английский словарь. Это был полиглот, владевший, помимо родного английского, малайским, китайским, русским, ивритом, японским и целым набором европейских языков. В графе «хобби» справочника Who's Who он указал «изучение языков». Не гольф. Не садоводство. Изучение языков. Уже за одно это я проникся к нему уважением.

В 1961 году Берджесс совершил поездку в Ленинград. Для британца, не являвшегося коммунистом, это было делом нетривиальным в разгар Холодной войны. Настолько нетривиальным, что потом его периодически путали со шпионами того времени, в частности с Гаем Берджессом и Энтони Блантом. Фамилия-то одна, а шпионские скандалы в Британии шестидесятых были на каждом шагу. Но наш Берджесс шпионил не за государственными секретами, а за языком. Перед поездкой он усердно учил русский, как делал и перед переездом в колониальную Малайю в пятидесятые.

Вернувшись в Англию, он обнаружил, что страна изменилась. Появилась молодежная субкультура с кофейнями, поп-музыкой и подростковыми бандами. Общество охватила паника из-за подростковой преступности. И Берджесс сел писать роман, который, по его собственным словам, был завершен за три недели. Три недели! Для книги, которая попала в список 100 лучших англоязычных романов XX века по версии журнала Time. Впрочем, сам автор всю жизнь называл её «очень незначительной работой» и раздражался, что именно она затмила остальное его творчество.

Надсат: язык, которого не существует, но который все понимают

Итак, надсат. Само название происходит от русского суффикса «-надцать», который прибавляется к числам от одного до девяти для образования числительных от одиннадцати до девятнадцати. По сути, это калька английского -teen. И назвать подростковый сленг «надсат» было, пожалуй, идеальным ходом.

Берджесс изначально хотел использовать настоящий молодежный сленг шестидесятых. Но потом понял одну простую вещь: подростковый жаргон меняется с такой скоростью, что книга устарела бы раньше, чем её допечатали бы вторым тиражом. И он решил пойти другим путем. Создать собственный лексикон. Придуманный, но при этом построенный на реальных языках, чтобы не казаться абсурдной тарабарщиной.

Основой стал русский, который он учил перед поездкой в Ленинград. Но надсат этим не ограничивается: туда вплетены кокни (лондонский рифмованный сленг), элементы цыганского языка, шекспировский английский, немецкий, а также чисто детские словообразования вроде eggiweg (яичко) и appy polly loggy (извиненьица). Сам Алекс, главный герой и рассказчик, описывает свою речь как «слав, с примесью старого рифмованного сленга и немного цыганской болтовни».

Зачем именно русский? Тут несколько причин. Холодная война была в самом разгаре, и русские слова в устах английских подростков создавали тревожный подтекст: как будто советская культура проникла в самое сердце западной цивилизации. В книге это объясняется «подсознательным проникновением» и пропагандой. Но у Берджесса был и чисто литературный расчет: русские слова звучат для англоговорящего читателя одновременно чужеродно и гипнотически. Они не отталкивают, а затягивают.

Как это работает: разбор самых интересных слов

Вот тут начинается самое вкусное. Берджесс не просто транслитерировал русские слова. Он играл с ними, выворачивал, подстраивал под английскую фонетику и создавал новые ассоциации. Разберем несколько примеров, и вы поймете, почему для русскоговорящего читателя английский оригинал превращается в совершенно особый опыт.

Horrorshow. Пожалуй, самое гениальное слово в книге. Означает «хорошо, отлично, замечательно». Русский корень очевиден: «хорошо». Но Берджесс намеренно записал его так, чтобы по-английски оно читалось как horror show, «шоу ужасов». И вот подросток-социопат Алекс восхищенно описывает насилие словом, которое одновременно значит «хорошо» и «ужас». Для англоговорящего читателя это жутковатая двусмысленность. Для русского читателя оригинала, знающего оба языка, это двойной удар.

Droog. «Друг» в русском, а также, по одной из версий, связано с валлийским словом drwg, означающим «плохой» или «злой». Такая вот дружба по-берджессовски.

Gulliver. Голова. От русского «голова», но записанное так, что английский читатель немедленно вспоминает «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта. Гулливер был великаном в стране лилипутов. Сам Берджесс, возможно, закладывал туда намек на «большую, страшную» советскую культуру, нависающую над Западом. А может, просто радовался удачному созвучию. С ним никогда нельзя было быть уверенным.

Moloko. Тут всё просто: «молоко». Сохранено почти без изменений. Молоко-бар, куда ходят Алекс и его друзья-надсаты, подают молоко с наркотическими добавками. Невинное слово в зловещем контексте.

Devotchka. «Девочка». Опять почти прямая транслитерация. Malchick. «Мальчик». Bolshy. «Большой». Litso. «Лицо». Mozg. «Мозг». Slooshy. От «слушать». Viddy. От «видеть». Список можно продолжать очень долго.

Но есть и более хитрые конструкции. Krovvy, означающее «кровь», образовано от «кровь» с добавлением игривого суффикса -y, как будто кровь для Алекса это нечто несерьезное, бытовое. Interessovat, означающее «интересовать», берет целый русский глагол и присоединяет к нему английское окончание. Зачем? Берджесс показывает, что подростки его антиутопии даже не пытаются использовать английские слова там, где могут обойтись русскими. Это не заимствование. Это культурная экспансия.

По данным исследователей из Университета Ковентри, среди десяти наиболее часто используемых слов в книге девять имеют русское происхождение. Девять из десяти. Это уже не вкрапления, это полноценное языковое вторжение.

Как это чувствуется при чтении оригинала (и почему в русском переводе этого нет)

Тут я должен сказать кое-что важное, потому что мы всё-таки языковой блог, и для нас это принципиально.

Читать «Заводной апельсин» на английском, зная русский, это совершенно уникальный опыт. Ты как будто обладаешь суперспособностью, которой лишены англоговорящие читатели. Там, где они спотыкаются и лезут в глоссарий (который, кстати, Берджесс категорически не хотел включать в книгу), ты считываешь смысл мгновенно. Moloko? Понятно. Devotchka? Ясно. Horrorshow? Ну, «хорошо», только написано страшно.

Но и для русскоговорящего читателя оригинал подбрасывает сюрпризы. Потому что Берджесс не просто копировал русские слова. Он их деформировал. Baboochka («бабушка»), но записанная так, что английский читатель может подумать про бабочку. Bezoomny («безумный»), но с таким жестким звуком z, что слово звучит резче и агрессивнее русского оригинала. Soomka («сумка»), используемое как уничижительное обращение к непривлекательной женщине. Это русские слова, но помещенные в чужую среду, они обретают новые оттенки.

А вот в русском переводе всё становится проблемой. Если в оригинале русские слова создают эффект чужеродности для английского читателя, то как воссоздать этот эффект для русского? Первый русский перевод 1991 года нашел элегантное решение: там, где у Берджесса стояли русские слова, переводчик подставил транслитерированные английские. То есть «друзья» стали чем-то вроде «френдов», а «молоко» превратилось в «милк». Получился зеркальный надсат, и это, надо признать, было красиво придумано.

Но проблема глубже. Берджесс задумал книгу как «упражнение в лингвистическом программировании»: читатель должен был постепенно, по контексту, разгадывать значения незнакомых слов. Это не баг, а фича. Автор настаивал на том, чтобы глоссарий не включали в книгу, хотя американское издательство Norton всё равно добавило его в 1963 году. Берджесс был в ярости. И его можно понять: он хотел, чтобы язык книги менял читателя, а не чтобы читатель подсматривал в шпаргалку.

Откуда взялось название и почему оно гениально

Название «A Clockwork Orange» окружено легендами. Берджесс утверждал, что услышал выражение «as queer as a clockwork orange» («странный, как заводной апельсин») в лондонском пабе ещё до Второй мировой войны. По его словам, это было старое кокни-выражение, обозначающее крайнюю степень странности.

Проблема в том, что никто никогда не обнаружил эту фразу ни в одном справочнике по сленгу. Кингсли Эмис в своих мемуарах специально отметил, что в словаре исторического сленга Эрика Партриджа подобного выражения нет и в помине. Оксфордский словарь английского языка тоже подтверждает: свидетельств использования этой фразы до 1962 года не найдено.

Вторая версия: orange от малайского orang, что значит «человек» (вспомните «орангутан», буквально «лесной человек»). Берджесс несколько лет прожил в Малайзии, так что знал это слово прекрасно. Тогда название читается как «Заводной человек». Механизм вместо живого существа.

Сам Берджесс в предисловии к одному из изданий писал, что название это «организм, полный сока, сладости и приятного запаха, превращенный в механизм». По сути, речь о свободе воли: можно ли отнять у человека способность выбирать зло, не отняв при этом его человечность? Когда Алекса подвергают экспериментальной терапии и он физически не может совершать насилие, тюремный капеллан замечает: «У мальчика нет настоящего выбора, не так ли? Он перестает быть преступником. Но он перестает быть и существом, способным к моральному выбору.»

Вот вам и тонкости перевода названий: попробуй передать всё это одной фразой на другом языке. Русское «Заводной апельсин» сохраняет механический образ, но теряет и кокни-подтекст, и малайскую игру слов.

Конструированные языки в литературе: Берджесс не одинок, но уникален

Идея создать для книги свой язык не была новой. Толкин задолго до Берджесса разработал несколько эльфийских языков для «Властелина колец», причем настолько детально, что сегодня их преподают в университетах. Квенья, синдарин, черное наречие Саурона. Толкин сам признавался, что вся его эпопея была попыткой создать мир, в котором приятный ему язык мог бы существовать. То есть не язык создавался для книги, а книга для языка.

Джордж Оруэлл в «1984» придумал новояз, но с другой целью: показать, как сужение языка приводит к сужению мышления. Берджесс, кстати, прямо ссылался на Оруэлла как на предшественника.

Позже Дэвид Митчелл в «Облачном атласе» создал деформированный английский будущего для одной из сюжетных линий. Дэвид Питерсон для «Игры престолов» разработал дотракийский и валирийский, причем в дотракийском четырнадцать способов сказать «лошадь», но нет слова «спасибо». Ричард Адамс дал кроликам из «Обитателей холмов» язык лапин. Роальд Даль в «БДВ» наделил великана языком «gobblefunk».

Но надсат стоит особняком. Берджесс не создавал полноценный язык с грамматикой и алфавитом. Он сделал нечто более хитрое: внедрил чужие слова в родной язык так, что они стали работать как инструмент подсознательного воздействия на читателя. По ходу книги вы начинаете понимать надсат, сами того не замечая. И в этот момент происходит нечто неуютное: вы начинаете думать как Алекс. Берджесс позже с мрачным удовлетворением отмечал, что американские подростки стали использовать надсат-слова в реальной жизни, «тем самым запихнув моё будущее в выбрасываемое прошлое».

Кубрик, кино и дальнейшая судьба

Нельзя говорить о «Заводном апельсине» и не упомянуть Стэнли Кубрика, чья экранизация 1971 года сделала книгу по-настоящему массовой. В фильме надсат присутствует, но в урезанном виде: кино позволяет показать то, что книга вынуждена описывать словами, а на экране нет глоссария, к которому можно обратиться. Впрочем, некоторые слова, horrorshow и droog например, благодаря фильму вошли в массовую культуру.

Берджесс, впрочем, терпеть не мог экранизацию. Называл её «чрезмерно яркой и эксплицитной». А когда в 1990 году Королевская шекспировская компания поставила мюзикл по книге с музыкой Боно и The Edge из U2, Берджесс назвал их партитуру «нео-обоями». Он-то хотел классическую музыку, как в самом романе, где Алекс боготворит Бетховена. Мюзикл получил разгромные рецензии, и это, пожалуй, был тот редкий случай, когда критики и автор оказались единодушны.

А вот что действительно интересно: американское издание книги вышло без финальной, двадцать первой главы. Издатель решил, что она слишком сентиментальна. В этой главе повзрослевший Алекс отказывается от насилия по собственной воле, без всякой терапии. Двадцать одна глава, символизирующие возраст совершеннолетия. Берджесс считал эту главу принципиально важной, а Кубрик снимал фильм по американскому изданию, и финал получился совсем другим. Полная версия была восстановлена только в 1987 году. Это к вопросу о том, как книги и фильмы обретают новую жизнь в переводе и адаптации.

Почему это важно для тех, кто учит языки

Знаете, что меня больше всего поражает в этой истории? Берджесс продемонстрировал одну фундаментальную вещь: язык формирует мышление. Не в банально-лозунговом смысле, а буквально. Читая «Заводной апельсин», вы проходите через процесс погружения в чужой лексикон. Именно так мы учим любой иностранный язык: сначала слова непонятны, потом контекст начинает подсказывать значения, и в какой-то момент вы просто знаете, что devotchka это девочка, а horrorshow это хорошо, не обращаясь к словарю.

Берджесс, по сути, написал учебник по контекстному изучению языка, замаскированный под антиутопию. Он настаивал, что глоссарий не нужен, потому что смысл постигается через чтение. И угадайте что? Это работает. Исследователи подтверждают: к середине книги большинство читателей свободно ориентируются в надсате, даже если ни слова не знают по-русски.

Это, между прочим, ровно тот принцип, который работает при изучении языков через фильмы и сериалы. Вы не сидите с учебником, вы погружаетесь в контекст, и мозг сам выстраивает связи. Хотите немецкий? Есть отличная подборка фильмов. Итальянский? Тоже не вопрос. Берджесс бы одобрил.

Несколько фактов напоследок, чтобы блеснуть в компании

Имя Alex было выбрано не случайно. По Берджессу, оно, во-первых, интернациональное (нельзя сказать, британский это мальчик или русский). Во-вторых, это ироничная отсылка к Александру Великому, который рубил свой путь через мир. А в-третьих, a-lex значит «без закона», то есть без lexicon, без слов. Когда Алекса лишают свободы воли, он буквально теряет свой язык.

Одна из самых дерзких деталей книги: персонаж по имени Ф. Александер пишет рукопись, которая тоже называется «Заводной апельсин». Алекс врывается к нему, находит рукопись и насмехается над «дурацким названием». Берджесс явно наслаждался этой рекурсией.

Оригинальная рукопись романа с 1971 года хранится в архиве Университета Макмастера в Гамильтоне, Онтарио. Где-то там лежат те самые страницы, написанные за три недели, с русскими словами, переделанными на английский лад.

И последнее. Берджесс как-то с горькой иронией заметил, что надсат-слова проникли в речь американских подростков. Вымышленный молодежный сленг стал настоящим молодежным сленгом. Язык, созданный для того, чтобы не устареть, породил собственную реальность. Если это не доказательство того, что слова способны менять мир, то я не знаю, что это.

Так что в следующий раз, когда кто-то скажет вам, что учить русский бессмысленно, ответьте ему: «Real horrorshow, my droog.» И пусть разбирается.