_HRDgHhXe_XzT_raa8B4JI.png){kind=logo}
Голландские слова в русском: как Пётр I привёз нам целый словарь
Признаюсь сразу: голландским я не владею. Совсем. Максимум, что я могу — это уверенно произнести «Амстердам» и сделать вид, что в курсе, чем отличается Голландия от Нидерландов. Но вот парадокс: каждый день я говорю по-голландски и даже не подозреваю об этом. И вы тоже.
Когда вы открываете зонтик, чистите апельсин, надеваете брюки, вешаете флаг или просто стоите в гавани и смотрите на яхту — вы говорите словами, которые приехали к нам прямиком из маленькой страны у Северного моря. И почти все они приехали с одним конкретным человеком. Двухметровым, нервным и страшно любопытным.
Знакомьтесь — Пётр I, наш главный лингвистический контрабандист.
Двухметровый плотник по имени Михайлов
История абсурдная настолько, что в неё сложно поверить.
В марте 1697 года из Москвы выезжает Великое посольство — официальная дипломатическая миссия, целью которой объявлена борьба с Османской империей. В составе посольства, помимо настоящих послов вроде Лефорта и Головина, числится некий Пётр Михайлов, скромный урядник Преображенского полка.
То, что этот «урядник» ростом за два метра, что у него подозрительно нервно дёргается щека и что все вокруг как-то слишком уж к нему почтительны — ну, бывает. Кто там разглядывает каждого урядника.
Пётр Михайлов — это, конечно, сам царь.
Заандам, верфь, красная куртка
В августе того же года Пётр приезжает в Заандам (по-старому — Саардам), маленький городок под Амстердамом, известный своими верфями. По одной из версий, в год там спускали на воду до трёх сотен судов, а корабль строили меньше чем за пять недель. Для XVII века это космос.
Царь снимает угол в домишке у кузнеца Геррита Киста (того самого, который раньше работал в Москве), переодевается в красную фризовую куртку и белые холщовые штаны простого голландского работяги, покупает плотницкие инструменты и идёт на верфь. Махать топором.
Этот домик до сих пор стоит. В нём музей.
Маскировка, которая не сработала
В Заандаме Пётр продержался ровно неделю. Маскировка провалилась с треском: на маленькой верфи слишком многие уже работали в России и узнали царя в лицо.
Любопытные зеваки начали сбегаться толпами, и бедняга-плотник Михайлов сбежал в Амстердам — там его пристроили на верфи Голландской Ост-Индской компании, где он два месяца вкалывал на строительстве фрегата «Пётр и Павел».
Вот оттуда всё и поехало. Слова, в смысле.
Почему именно голландский
Тут можно было бы пуститься в нудные рассуждения про культурные связи и торговые пути. Не буду. Объясню коротко.
Голландия как Кремниевая долина XVII века
Голландия в XVII веке — это примерно как Сан-Франциско сегодня. Самая продвинутая страна Европы по части кораблестроения, торговли и того, что мы бы сейчас назвали инженерией.
У них флот. У них биржа — первая в мире, между прочим. У них Ост-Индская компания, тюльпаны, ветряные мельницы и Рембрандт. Если хочешь учиться — едь к голландцам.
Дворяне, словари и привычка к новому
Пётр и поехал. И не он один — он отправил туда десятки молодых дворян учиться корабельному и инженерному делу. Они возвращались с двумя вещами: с навыками и с лексиконом.
Произнести по-русски «снасть, поддерживающая мачту с боков» каждый раз — задолбаешься. А голландец на верфи говорит коротко: «вант». Прижилось.
Слойка из языков
Академик Алексей Крылов как-то заметил, что большая часть терминов корабельной оснастки в русском языке — голландские, а вот сами слова про постройку корабля — чаще английские. Логика красивая: «Морской устав» Пётр взял голландский, а строить корабли потом учился у англичан. Лингвистический след получился слоёный, как пирог.
Кстати, если вам интересна история того, как древний Рим тоже поселился в нашей речи и почему мы этого не замечаем, — там история совсем в другом духе, но не менее лихая. С голландцами у нас всё произошло за пару десятилетий, а с латынью — медленно, столетиями, через церковь и науку.
Море, паруса и канаты: морской костяк
Поехали по словам. Только без скуки, обещаю.
Кто кого называет
Матрос. По-голландски matroos. Простое слово, ровно без затей. До Петра в России моряков особо и не было — был разве что Архангельский флот да каспийские лодки. С появлением регулярного флота понадобилось имя для тех, кто на нём служит. И вот вам, пожалуйста, матрос.
Шкипер (schipper), штурман (stuurman), боцман (bootsman), лоцман (loodsman) — вся эта корабельная иерархия пришла оттуда же. По одной из версий, словечко «лоцман» в голландском восходит к loden — «бросать лот», то есть свинцовый грузик для измерения глубины. Профессия такая: подплывать к незнакомому берегу и не сесть на мель. Очень нужная.
Корабль по запчастям
Каюта (kajuit), трюм (стар. форма от ruim), камбуз (kombuis), кубрик (krubbe — что-то вроде «закутка»), люк (luik), руль (roer), киль (kiel), мачта (mast), рея (raa).
Это всё корабль, до последней досочки. Разобрать парусник на запчасти и перевести каждую деталь на голландский — у вас получится почти готовый чертёж.
Якорь, кстати, не голландский. Якорь у нас был ещё со времён Византии — греческое слово, въехавшее в язык вместе с христианством. С тем же возрастом, что «корабль» и «парус». Но это уже совсем другая история про греческие следы в нашей речи, и она отдельной статьи стоит.
Любимое слово — дрейф
Особенно люблю слово «дрейф». От голландского drijven — «гнать, плыть по течению». Сейчас мы дрейфуем кто куда: в карьере, в отношениях, в жизни вообще. А изначально это было просто «корабль сносит ветром не туда».
«Лавировать» — от laveeren, «менять курс при встречном ветре». Сегодня лавирует политик в скользкой ситуации, водитель в пробке и я между дедлайнами.
«Гавань» — от haven. «Флот» — от vloot. «Флаг» — от vlag. Просто, надёжно, удобно.
И конечно, верфь
Слово «верфь». От голландского werf. Без Петра у нас бы кораблестроительные предприятия назывались как-нибудь типа «корабельный двор». Звучит достойно, но к XX веку уж точно стало бы анахронизмом.
Зонт, который изначально был палубой
Это моё любимое.
Берёшь сегодня зонтик, чтобы не вымокнуть под дождём. И даже не подозреваешь, что ещё триста лет назад слово это вообще не относилось к ручному предмету.
Что значит zonnedek
В голландском есть слово zonnedek (или короче — zondek). Складывается из двух частей: zon — «солнце» и dek — «покрышка», «настил», «защита». Дословно — «защита от солнца».
В исходном смысле это была парусина или полотно, которое моряки натягивали над палубой, чтобы команду не жарило в южных морях.
Как «зондек» превратился в «зонтик»
В русский язык это слово влетает в форме «зондек» — впервые встречается в Морском уставе 1720 года. Сначала оно означает ровно то же самое: тент над палубой. Никаких «складных каркасов на ручке».
Дальше начинается красота.
Русское ухо слышит на конце слова что-то вроде «ик» и решает: ага, это уменьшительный суффикс. Как «домик», «столик», «листик». Слово сокращается до «зонтик», и где-то к концу XVIII века оно уже обозначает не парусину над палубой, а маленькое складное приспособление от солнца. А потом — и от дождя.
А «зонт» — это вообще выдумка
И тут происходит финальный фокус. Если есть «зонтик» (маленький), значит, должен быть «зонт» (большой). Так в 1830-х годах в языке появляется слово «зонт» — путём обратного словообразования.
То есть мы взяли голландское слово, разрезали его не там, где оно реально членится, посчитали часть его корня уменьшительным суффиксом и выдумали из этого ещё одно слово, которого в природе не было.
Я не знаю, кто как, а я каждый раз, открывая зонт, мысленно салютую анонимному русскому моряку XVIII века, который услышал «зондек» и подумал: «А, понятно, зонт-ик, маленький такой».
Брюки, штаны и тонкая граница приличий
До Петра наши предки носили портки. Слово абсолютно русское, простое и ничем не примечательное, кроме того, что после реформ оно как-то стремительно перешло в разряд деревенских.
Три слова на одну вещь
Петровская мода привезла, в частности, голландские broek. Это слово, через немецкий или напрямую, дало нам «брюки». А «штаны», к слову, у нас тюркского происхождения — пришли намного раньше.
Так что в русском гардеробе на одно нижнее место одежды у нас сейчас три слова из трёх разных языковых миров:
- славянские портки — деревенско-устаревшее
- тюркские штаны — нейтральное, всеобщее
- голландские брюки — чуть более книжно или официально
Языковая аристократия в одном предмете гардероба. Кого ни спроси.
Французы потом доделали гардероб
Кстати, если уж зашла речь о вещах, которые мы носим и не задумываемся о происхождении слов — у французов мы потом, в XVIII–XIX веках, набрали целый шкаф похожей лексики: жакет, бельё, костюм, корсет, декольте.
Целый разворот моды. Об этом есть отдельная статья про неожиданные французские заимствования в русском, там история богаче.
Апельсин: китайское яблоко через Амстердам
Возьмём апельсин. Сегодня — будничный фрукт, лежит в любом супермаркете, копейки стоит. А когда-то — заморская диковина, ради которой строили специальные оранжереи (само слово, к слову, тоже про апельсины — отсюда «оранжерея»: место, где растут «оранжевые», то есть апельсиновые деревья).
Как фрукт стал яблоком
Голландское слово appelsien буквально означает «китайское яблоко». Appel — «яблоко», sien — от Sina, «Китай». Это калька с французского pomme de Chine — буквально то же самое. Французы такое название дали, потому что португальцы привезли апельсины в Европу из Китая в XVI веке.
Раньше был «персидским»
А до того, как голландское слово прижилось, в России апельсины уже были — и назывались «персидскими» или «турецкими» яблоками. Под этими именами они фигурируют в «Росписи аптекарским лекарствам» 1654 года, ещё до Петра.
Современное «апельсин» впервые встречается в письме 1700 года, адресованном самому Петру: «достал апельсин...».
Помещичьи оранжереи и поговорка про свинью
Сначала диковинка, потом мода. К концу XVIII века в России у каждого уважающего себя помещика была теплица с цитрусовыми. Чай с лимоном собственного выращивания — это, оказывается, про XVIII век, а не вечная исконная традиция. Просто к XX веку про оранжереи как-то забыли, а лимон в чае остался.
И между прочим, поговорка «разбирается, как свинья в апельсинах» работает только потому, что апельсин в русском есть. До Петра пришлось бы говорить «разбирается, как свинья в персидском яблоке», и это уже звучит как философский трактат.
Биржа, контора, ярмарка: голландцы и деньги
Помимо моря, голландцы подарили русскому языку ощутимый деловой словарь.
Когда появились слова — появились институты
Биржа. От нидерландского beurs. Контора — от kantoor. Ярмарка — слово, которое часто относят к голландскому или нижненемецкому происхождению. Версии тут разные: одни этимологи указывают на немецкий Jahrmarkt («годовой рынок»), другие напоминают, что в этой языковой зоне всё было настолько перемешано, что граница между голландским и нижненемецким долгое время вообще была условной.
Что показательно: до Петра никаких «бирж» и «контор» в русском быту не было. Не потому, что не было торговли — она была. А потому, что не было институтов в современном смысле слова. Появились институты — появились слова.
Кран, который вообще-то журавль
Тоже голландское наследие. От kraan, что в голландском, помимо «крана» (водопроводного и строительного), означает ещё и «журавль».
И вот тут красивая история: подъёмный механизм назвали «журавлём» по сходству формы — длинная шея, груз на конце. А потом у нас слово приехало, потеряло птичий оттенок и стало означать просто механизм или вентиль. У голландцев оба значения живы до сих пор.
Стул и его сомнительная биография
«Стул», по одной из версий, тоже из голландского stoel. До Петра наши предки сидели на лавках, табуретах и скамьях. Стулья со спинками — европейская мода, и слово приехало вместе с предметом.
Хотя тут версии у этимологов расходятся. По одной — голландский, по другой — нижненемецкий, по третьей — заимствование произошло чуть раньше Петра, через северные торговые контакты. Истина где-то рядом.
Несколько мифов и спорных случаев
Тут я должен быть честным. Не всё, что нам приписывают как голландское, реально голландское.
Галстук — не голландец
Слово «галстук» иногда называют голландским. Но большинство этимологов сходятся на том, что оно немецкое — от Halstuch (Hals — «шея», Tuch — «ткань»). Хотя путь в русский лежал через ту же примерно петровскую эпоху и тех же примерно европеизированных дворян.
Кофе с арабским паспортом
Обычно его связывают с голландским koffie, и в эпоху Петра именно через голландцев это слово (и сам напиток) активно входили в русский быт. Хотя корни, конечно, арабские — qahwa, оттуда турецкое kahve, оттуда уже европейские варианты.
Ситец, который индиец
Слово голландское, sits, но сама ткань-то индийская. Голландцы — посредники, их Ост-Индская компания таскала её мешками из Бенгалии. И вот тебе курьёз: индийская материя приехала в Россию с голландским именем.
У слов тоже есть паспорта
Это вообще история про любые заимствования. Слово редко бывает «чистым». Оно цепляет следы всех стран, через которые проехало. Лингвисты иногда называют это языковой биографией — у каждого слова свой паспорт с печатями.
Что особенно поражает
Когда я начал копаться в этой теме, меня поразила одна штука. Не сами слова — слов много, ну хорошо, прижились. А скорость и масштаб.
Языковой импорт оптом
За примерно тридцать лет, с конца 1690-х по 1720-е, в русский язык влилось несколько сотен голландских заимствований. Целый новый пласт лексики, целая профессиональная сфера.
До Петра морских терминов в русском почти не было — потому что не было своего флота. К концу его правления морская терминология не просто существует, а системно описана в «Морском уставе» 1720 года.
Это не естественная эволюция языка, когда слова просачиваются веками. Это языковой импорт оптом.
С чем сравнить из новейшего времени
Случай довольно редкий в истории, и сравнить его можно разве что с волной англицизмов, которая накрыла русский в 1990-е — все эти «менеджеры», «мониторинги», «стартапы».
С той разницей, что голландские слова прижились намертво и стали восприниматься как родные. А вот насчёт сегодняшних англицизмов лингвисты спорят до сих пор: останутся ли они на сто лет или вылетят, как только мода пройдёт.
Любимый парадокс про самого Петра
Сам Пётр, по иронии, был против иностранных слов в письмах. Своему послу Рудаковскому он гневно писал, что тот в своих реляциях употребляет столько польских и иностранных слов, что «самого дела выразуметь невозможно», и требовал писать «всё российским языком».
То есть мужик, который привёз нам «матроса», «штурмана», «зонтик» и «апельсин», возмущался иностранными словами в дипломатических бумагах. Молодец, конечно. Очень последовательно.
Если вам нравится копаться в таких языковых парадоксах, у нас в блоге есть статья про слова с неожиданной историей — от карнавала до паники. Там тоже куча всего, что вы каждый день говорите, не задумываясь, что значило слово триста лет назад.
Маленький эксперимент
Я однажды попробовал составить рассказ из одних голландских заимствований. Получилось коряво, но смысл уловить можно.
Голландский абзац
«Матрос в брюках стоял у руля. Шкипер, в каюте, листал лоцию. На палубе развевался флаг. Боцман кричал что-то про мачту и рею. На горизонте маячил буй. Лоцман готовил карту гавани. В трюме лежал ящик с апельсинами и ситцем. На палубе кто-то раскрыл зонтик от солнца, и капли начавшегося дождя застучали по парусине.»
А теперь без голландцев
Если вычесть из этого абзаца голландские слова — останется штук двадцать процентов текста, и тот в основном из служебных частей речи. Получится что-то вроде:
«...в ... стоял у ... В ..., в ..., листал ... На ... развевался... ...кричал что-то про ... и ... На горизонте маячил...»
Вот вам и Пётр I. Вот вам и плотник Михайлов. Без него мы бы говорили о море совсем иначе. А может, и не говорили бы вовсе, потому что особо нечем было бы.
Зачем это всё знать
Можно прожить жизнь, ни разу не задумавшись, откуда взялось слово «зонтик». Большинство людей так и живут — и ничего, не страдают.
Слова как капсулы времени
Но есть в этимологии что-то ужасно затягивающее. Это как раскапывать слой за слоем — и вдруг видишь, что обычное бытовое слово, которое ты говорил с трёх лет, имеет биографию.
У него был день рождения, страна происхождения, момент въезда в твой язык, путь, по которому оно к тебе прибыло.
Зонтик начался как защита от солнца над палубой судна Голландской Ост-Индской компании. Апельсин ехал из Китая через Лиссабон, потом через Амстердам, и только потом стал вашим утренним соком. Брюки въехали с реформами Петра и оттеснили на скамейку запасных бедные русские портки, которые теперь живут разве что в исторических романах.
Слоёный пирог
Любой язык — это слоёный пирог чужих влияний, и русский тут не исключение, а отличная иллюстрация.
Хочешь — копай вглубь, к греческим корням десятого века. Хочешь — копай вширь, к французской моде XVIII или к английскому деловому жаргону XX. Все они здесь, все живут в каждой нашей фразе.
А если бы не Голландия?
И иногда я думаю: а если бы Пётр поехал не в Голландию, а, скажем, в Швецию? Или в Данию? Учил бы я сейчас не «штурман», а «стирман» (по-датски), или какой-нибудь «kapten» вместо «капитан»?
Возможно. История языка — штука капризная и зависит от случайностей. Один человек, проведший пару месяцев на голландской верфи, переписал часть нашего словаря.
Поклон контрабандисту
Так что в следующий раз, когда будете поднимать зонтик, чистить апельсин или просто смотреть в окно на дождь над крышами, — вспомните двухметрового парня в красной куртке голландского плотника, который триста с лишним лет назад ходил в Заандаме за хлебом и не знал, что меняет русский язык навсегда.
Хороший такой получился контрабандист, что ни говори.
